Я сильная, я не хрупкий цветочек, я стебель в десять кож толщиной.
Только кажется, что можно меня обесточить, что можно меня иссушить в беспощадный зной.
Только кажется, что можно меня сорвать и разрезать тупым ножом,
Я уже закаленная, я железо, я за гранью слабости, за рубежом.
Я была проституткой, была наркоманкой, повсюду искала ласку и находила боль,
Был мне и встречный ветер, и был попутный, и автостоп на трассе и "Метрополь".
Я была и любимой, почти единственной, даже почти женой,
Слабой была, покорной, была неистовой и знала, как сладко вместе идти домой.
Я была и униженной, и бездомной, просила прощения, падала коленями об асфальт,
На коже моей заветная буква вырезана: не чтобы запомнить, а чтобы не забывать.
Я трос, отлитый из сплава стали и пережитых обид.
О Боже, как хочется мне растаять!.. И просто остаться с тем, кто меня защитит.
Я клянусь, что не хотела влюбляться и пить по глотку свою невысказанную любовь.
Мне уже как будто давно не двадцать, как будто река не выходит из берегов.
Но все же где-то есть еще отзвук сердца, я утопаю в голосе, глотаю соль, принимая ее за мед.
И горечь на языке нестерпимо вертится, горечь о том, кто тоже скоро уйдет
Только кажется, что можно меня обесточить, что можно меня иссушить в беспощадный зной.
Только кажется, что можно меня сорвать и разрезать тупым ножом,
Я уже закаленная, я железо, я за гранью слабости, за рубежом.
Я была проституткой, была наркоманкой, повсюду искала ласку и находила боль,
Был мне и встречный ветер, и был попутный, и автостоп на трассе и "Метрополь".
Я была и любимой, почти единственной, даже почти женой,
Слабой была, покорной, была неистовой и знала, как сладко вместе идти домой.
Я была и униженной, и бездомной, просила прощения, падала коленями об асфальт,
На коже моей заветная буква вырезана: не чтобы запомнить, а чтобы не забывать.
Я трос, отлитый из сплава стали и пережитых обид.
О Боже, как хочется мне растаять!.. И просто остаться с тем, кто меня защитит.
Я клянусь, что не хотела влюбляться и пить по глотку свою невысказанную любовь.
Мне уже как будто давно не двадцать, как будто река не выходит из берегов.
Но все же где-то есть еще отзвук сердца, я утопаю в голосе, глотаю соль, принимая ее за мед.
И горечь на языке нестерпимо вертится, горечь о том, кто тоже скоро уйдет